ВО ВРЕМЕНИ НАГУАЛЯ

Я взбежал на склон перед домом дона Хенаро и увидел, что дон Хуан и дон Хенаро сидят на открытом участке перед дверью. Они улыбнулись мне. В их улыбках были такое тепло и простодушие, что мое тело немедленно испытало чувство тревоги. Я автоматически перешел на шаг и поздоровался с ними.

– Как поживаешь? – спросил дон Хенаро таким участливым голосом, что все мы засмеялись.

– Он в хорошей форме, – вставил дон Хуан, прежде чем я успел что-либо сказать.

– Оно и видно, – сказал дон Хенаро. – Взгляни на этот двойной подбородок! И посмотри на эти ломти свиного сала на его толстых щеках! Дон Хуан засмеялся, держась за живот.

– У тебя лицо стало круглым, – продолжал дон Хенаро. – Что ты делал все это время? Ел?

Дон Хуан шутливо заверил его, что стиль моей жизни требует, чтобы я ел очень много. Самым дружеским образом они дразнили меня по поводу моей жизни, а затем дон Хуан попросил меня подойти и сесть между ними. Солнце уже скрылось за высоким гребнем гор на западе.

– Где же твоя знаменитая записная книжка? – спросил дон Хенаро. А когда я вытащил ее из кармана, он воскликнул: «Йиппии!», – и выхватил ее у меня из рук.

Очевидно, он очень внимательно наблюдал за мной и великолепно знал все мои привычки. Он держал блокнот обеими руками и нервно поигрывал им, как бы не зная, что с ним делать. Дважды, казалось, он был готов его выбросить, но каждый раз сдерживался. Затем он положил его на колени и притворился, что пишет в нем, как это делал я.

Дон Хуан смеялся так, что чуть не задохнулся.

– Что ты делал после того, как мы расстались? – спросил дон Хуан, когда они успокоились.

– В четверг я пошел на базар, – сказал я.

– Что же ты там делал? Повторял свои шаги?

Дон Хенаро повалился на спину и губами воспроизвел сухой звук, как будто ударился головой о твердую землю. Он искоса взглянул на меня и подмигнул.

– Я должен был это сделать, – ответил я дону Хуану. – И я обнаружил, что по будним дням нет прилавков, на которых продают монеты и подержанные книги.

Оба они рассмеялись. Затем дон Хуан заметил, что задавание вопросов не может открыть ничего нового.

– Что же в действительности произошло, дон Хуан? – спросил я.

– Поверь мне, что нет способа узнать это, – ответил он сухо. – В этих делах мы с тобой на равных. В данный момент мое преимущество перед тобой состоит в том, что я знаю, как пробираться к нагуалю, а ты – нет. Но как только я попадаю туда, я имею там не больше преимуществ и знания, чем ты.

– Но я действительно приземлился на базаре, дон Хуан?

– Конечно, я рассказывал тебе, что нагуаль подчиняется воину. Разве это не так, Хенаро?

– Правильно, – воскликнул дон Хенаро громовым голосом и поднялся одним единым движением. Это произошло так, словно это голос поднял его из лежачего положения в вертикальное.



Дон Хуан от смеха буквально катался по земле. Дон Хенаро с бесстрастным видом комически поклонился и попрощался.

– Вы с Хенаро увидитесь завтра утром, – сказал дон Хуан. Сейчас ты должен сидеть здесь в полном молчании.

Мы не сказали больше ни слова. Через несколько часов молчания я заснул.

Я взглянул на свои часы. Было около шести утра. Дон Хуан осмотрел плотную массу тяжелых облаков над восточным горизонтом, и заключил, что день будет сумрачным. Дон Хенаро понюхал воздух и добавил, что он будет еще и жарким и безветренным.

– Мы далеко пойдем? – спросил я.

– Вон к тем эвкалиптам, – ответил дон Хенаро, указывая на то, что казалось рощей на расстоянии примерно одной мили.

Когда мы достигли деревьев, я сообразил, что это была не роща. Эвкалипты были посажены прямыми линиями для того, чтобы отметить границы поля, засаженного различными культурами. Мы прошли по краю кукурузного поля вдоль линии огромных деревьев, тонких и прямых – около тридцати метров высотой, и пришли к пустому полю. Я подумал, что урожай, должно быть, уже собран. Там были только сухие стебли и листья каких-то растений, которых я не узнал. Я нагнулся, чтобы поднять листик, но дон Хенаро остановил меня. Он удержал мою руку с огромной силой. Я взвился от боли, и только тут заметил, что он лишь едва коснулся меня пальцами.

Он определенно сознавал, что именно он сделал и что испытал при этом я. Быстро подняв руку, он опять коснулся пальцами моей руки. Он повторил это еще раз и рассмеялся, как довольный ребенок, видя мою гримасу. Его горбатый нос делал его похожим на птицу. Птицу со странными длинными белыми зубами.

Тихим голосом дон Хуан сказал мне, чтобы я ничего не трогал. Я спросил его, не знает ли он, какие культуры здесь выращивались. Казалось, он собирается мне ответить, но дон Хенаро вмешался и сказал, что это было поле червей.

Дон Хуан посмотрел на меня пристально и неулыбчиво. Бессмысленный ответ дона Хенаро, казалось, был шуткой. Я подождал какого-нибудь намека, чтобы начать смеяться, но они выжидающе смотрели на меня.



– Поле великолепных червей, – сказал дон Хенаро. – Да, то, что здесь росло, было самыми очаровательными червями, которых ты когда-либо видел.

Он повернулся к дону Хуану. Секунду они смотрели друг на друга.

– Разве не так? – спросил он.

– Совершенно верно, – сказал дон Хуан и, повернувшись ко мне, добавил, что сегодня Хенаро держит бразды правления.

– Только он может сказать, что есть что. Поэтому делай в точности все, что он говорит.

Мысль, что Хенаро держит бразды правления, наполнила меня ужасом. Я повернулся к дону Хуану, чтобы сказать ему об этом, но, прежде чем я успел произнести свои слова, дон Хенаро издал громкий пронзительный крик. Крик был настолько громким и пугающим, что я почувствовал заднюю часть шеи, а волосы мои взлетели вверх, как будто их вздуло ветром. Я испытал момент полной бессвязности, и остался бы приклеенным к месту, если бы не дон Хуан. Он с невероятной скоростью и хладнокровием перевернул мое тело таким образом, чтобы мои глаза стали свидетелями невообразимого поступка. Дон Хенаро стоял горизонтально примерно в сотне футах над землей на стволе эвкалипта, который находился в пятидесяти ярдах от нас. То есть, он стоял, расставив ноги примерно на метр, перпендикулярно дереву. Казалось, у него были крючки на подошвах, и с их помощью он смог обмануть гравитацию. Он стоял, со скрещенными на груди руками, спиной ко мне.

Я смотрел на него и боялся моргнуть из страха потерять его из виду. Я сделал быстрый подсчет и заключил, что если я смогу удержать его в поле зрения, то смогу заметить намек, движение или что-нибудь еще, что поможет мне понять происходящее.

Я ощутил губы дона Хуана у своего правого уха и услышал его шепот о том, что всякая попытка найти объяснение бесполезна и идиотична. Я услышал, как он повторяет:

– Толкай свой живот вниз! Вниз!

Это была техника, которой он обучил меня несколькими годами ранее для использования ее в минуты большой опасности, страха или стресса. Она состояла в толкании диафрагмы вниз, делая четыре резких коротких дыхания через рот, за которыми следовали четыре глубоких вдоха и выдоха через нос. Он объяснял, что короткие резкие вдохи воздуха через рот должны ощущаться как толчки в средней части тела, и что плотно прижатые сцепленные над пупком руки дают силу брюшному прессу и помогают контролировать короткие и глубокие вдохи. Глубокие вдохи должны были продолжаться в течение счета до восьми при толкаемой вниз диафрагме. Выдохи делались дважды через нос и дважды через рот, медленно или быстро – в зависимости от предпочтения.

Я автоматически повиновался дону Хуану. Однако я не осмеливался отвести глаза от дона Хенаро. Пока я продолжал так дышать, мое тело расслабилось, и я мог сознавать, что дон Хуан поворачивает мои ноги. Очевидно, когда он повернул меня вокруг, моя правая нога вывернулась и была неудобно подогнута. Когда он выпрямил меня, я сообразил, что мое потрясение от зрелища дона Хенаро, стоящего на стволе дерева, заставило меня забыть об этом неудобстве.

Дон Хуан прошептал мне на ухо, чтобы я не смотрел на дона Хенаро пристально. Я услышал, как он говорит: «Моргай! моргай!» Несколько мгновений я не слушался. Он снова велел мне моргать. Я был убежден, что все происходящее было как-то связано со мной как со зрителем, и если я, как единственный свидетель поступка дона Хенаро, перестану на него смотреть, то он упадет на землю или эта сцена исчезнет.

После мучительно долгого периода неподвижности дон Хенаро повернулся на пятках на 45° вправо и пошел по стволу. Его тело дрожало. Я видел, как он медленно делал один маленький шаг за другим, пока не сделал восемь. Он даже обогнул ветку. Затем, все еще со скрещенными на груди руками он сел на ствол спиной ко мне. Его ноги болтались, как если бы он сидел на стуле, словно гравитация не имела для него никакого значения. Затем он как бы проерзал на заду немного вниз. Он достиг ветки, которая была параллельна его телу, и на несколько секунд облокотился на нее. Видимо, он опирался не столько для поддержки, сколько для драматического эффекта. Затем он продолжал движение на заду, переместившись со ствола на ветку, пока не изменил своего положения и не оказался сидящим на ней в нормальном положении, как можно сидеть на ветке.

Дон Хуан тихо посмеивался за моей спиной. У меня появился ужасный привкус во рту. Я хотел было оглянуться, но боялся упустить что-либо из действий дона Хенаро.

Еще с минуту дон Хенаро сидел на ветке, болтая ногами, а затем скрестил ноги, мягко покачал ими и снова скользнул вверх, на ствол.

Дон Хуан обеими руками взял меня за голову и осторожно начал сгибать ее влево, пока линия зрения не стала параллельной дереву, а не перпендикулярной ему, как раньше. С этой перспективы дон Хенаро уже не нарушал законов гравитации, а просто сидел на стволе дерева. Я заметил, что если смотреть пристально и не мигать, то фон становится неясным и размытым, а фигура дона Хенаро более четкой. Его форма становится доминирующей, как будто больше ничего не существует.

Дон Хенаро быстро спустился обратно на ветку и сел, качая ногами, как на трапеции. Новая перспектива позволяла мне теперь видеть оба положения его тела, особенно «сидение» на стволе дерева, как одинаково возможные.

В это время дон Хуан повернул мою голову направо, пока она не легла на плечо. Поза дона Хенаро опять казалась мне совершенно нормальной, но когда он в очередной раз поднялся на ствол, я не смог сделать необходимого уточнения в восприятии и увидел его в перевернутом ракурсе вверх ногами.

Дон Хенаро еще несколько раз повторил свои перемещения, а дон Хуан при этом поворачивал мою голову из стороны в сторону. В результате я полностью утратил чувство нормальной перспективы, а без нее движения дона Хенаро были не такими пугающими.

Дон Хенаро оставался на ветке долгое время. Дон Хуан выпрямил мою шею и прошептал, что дон Хенаро сейчас спустится. Я услышал повелительные нотки в его шепоте: «Дави вниз, вниз!»

Я был в середине быстрого вдоха, когда тело дона Хенаро, казалось, пронзило своего рода напряжение. Оно зажглось, затем расслабилось, откинулось назад, на мгновение повиснув на коленях. Казалось, его ноги были настолько слабыми, что не могли удерживать веса тела, и он упал на землю.

Пока он падал, у меня самого было ощущение падения через бесконечное пространство – какое-то болезненное и в то же время очень приятное внутреннее томление, столь интенсивное и длительное, что ноги мои подкосились, и я повалился на землю, с трудом вытянув руки, чтобы смягчить падение. Я так тяжело дышал, что мягкая земля попадала в ноздри, вызывая зуд. Я попытался подняться, но мышцы не повиновались.

Дон Хуан и дон Хенаро подошли ко мне. Я отдаленно слышал их голоса и в то же время чувствовал, как они поднимают меня за руки и ноги и куда-то несут. Моя голова безвольно болталась. Глаза были открыты, я видел землю и пучки травы, проплывавшие подо мной. Затем я ощутил холод, судорожно дернулся и закашлялся оттого, что вода попала мне в рот и нос. Я инстинктивно сделал несколько плавательных движений, но нащупал дно и только тогда осознал, что стою в мелкой речке, куда они меня забросили.

Дон Хуан и дон Хенаро глупо смеялись. Закатав штанины, дон Хуан подошел, заглянул мне в глаза и сказал, что я еще не собрался, после чего пихнул меня обратно в воду. Мое тело не оказало никакого сопротивления. Мне совершенно не хотелось окунаться вновь, но мышцы были как чужие, и я плюхнулся в воду спиной вниз. На этот раз холод был даже более интенсивным. Я быстро вскочил и вылетел по ошибке на противоположный берег. Дон Хуан и дон Хенаро улюлюкали и свистели, бросая камни в кусты передо мной, словно загоняли бычка. Я пересек речку обратно и уселся на камне рядом с ними. Дон Хенаро вручил мне мою одежду, и только тогда я заметил, что был наг, хотя я и не помнил, когда и как раздевался. С меня стекала вода, и я не хотел одеваться мокрым. Дон Хуан повернулся к дону Хенаро, и громовым голосом сказал.

– Бога ради, дай человеку полотенце!

Через пару секунд и до меня самого, наконец, дошла вся абсурдность происходящего.

У меня было прекрасное состояние. Я чувствовал себя настолько счастливым, что даже не хотелось разговаривать. Но я был уверен, что если они заметят мою эйфорию, то снова окунут меня в воду.

Дон Хенаро следил за мной. Его глаза блестели, как у дикого животного, пронизывая меня насквозь.

– Прекрасно, – внезапно сказал дон Хуан. – Теперь ты собран. Но под эвкалиптами ты индульгировал, как сукин сын.

Я хотел было истерически захохотать. Слова дона Хуана почему-то показались мне необычайно забавными, и я удержался лишь с огромным трудом. А затем что-то во мне словно подало команду. Неконтролируемое раздражение в средней части тела заставило меня снова снять одежду и погрузиться в воду. Я оставался в реке около пяти минут. Холод отрезвил меня. Когда я вышел, то снова был самим собой.

– Хорошо исполнено, – сказал дон Хуан, похлопывая меня по плечу.

Они повели меня назад, к эвкалиптам. По дороге дон Хуан объяснил, что мой «тональ» был опасно уязвимым, и что несообразность поступков дона Хенаро, казалось, была для него слишком большим испытанием. Он сказал, что они решили было не трогать его больше и возвращаться к дому дона Хенаро. Но факт того, что я знал, что мне нужно снова забраться в речку, изменил все. Однако он не сказал мне, что они собираются делать.

Мы остановились посреди поля на том самом месте, где были раньше. Дон Хуан был справа от меня, а дон Хенаро слева. Их мышцы были напряжены и они стояли в состоянии настороженности. Подобное напряжение они поддерживали минут десять. Я переводил взгляд с одного на другого в надежде, что дон Хуан даст мне намек относительно моих действий. Я оказался прав. В какой-то момент он расслабился и пнул ногой твердые комочки земли. Не глядя на меня, он сказал:

– Я думаю, нам лучше пойти.

Я автоматически решил, что дон Хенаро, должно быть, намеревался дать мне еще одну демонстрацию нагуаля, но почему-то передумал. Я почувствовал облегчение. Я ждал еще чего-нибудь для полного подтверждения. Дон Хенаро тоже расслабился, а затем они оба сделали шаг вперед. Тогда я понял, что на этом мы все закончили. Но в тот момент, когда я расслабился, дон Хенаро опять издал свой невероятный вопль.

Я начал неистово дышать. Я посмотрел вокруг: дон Хенаро исчез. Дон Хуан стоял передо мной. Его тело тряслось от смеха. Он повернулся ко мне.

– Я прошу прощения, – сказал он шепотом, – но другого способа нет.

Я хотел спросить насчет дона Хенаро, но почувствовал, что если я не буду продолжать дышать и отжимать вниз диафрагму, то умру. Дон Хуан указал подбородком на какое-то место позади меня. Не сдвигая ног, я начал поворачивать голову через левое плечо. Но прежде, чем я смог увидеть, на что он указывает, дон Хуан прыгнул и остановил меня. Сила его прыжка и скорость, с которой он меня схватил, заставили меня потерять равновесие. Когда я падал на спину, у меня было ощущение, что я вцепился в дона Хуана и увлекаю его за собой на землю, но когда я взглянул вверх, мои осязательные и зрительные впечатления оказались в полном несоответствии. Я увидел, что дон Хуан стоит надо мной и смеется, хотя мое тело в этот же момент несомненно ощущало тяжесть другого тела, придавившего меня к земле.

Дон Хуан протянул мне руку и помог подняться. На телесном уровне я ощущал, что он поднимает два тела. Он понимающе улыбнулся и прошептал, что никогда нельзя поворачиваться налево, когда смотришь на «нагуаль». Он сказал, что нагуаль смертельно опасен, и что нет необходимости увеличивать риск, который и так велик. Затем он осторожно перевернул меня и обратил лицом к огромному эвкалипту. Наверное, это было самое старое дерево в округе. Его ствол был почти вдвое толще, чем у любого другого. Он указал глазами на вершину. Дон Хенаро сидел на ветке, лицом ко мне. Я видел его глаза как два огромных зеркала, отражающих свет. Я хотел отвернуться, но дон Хуан настаивал, чтобы я не отводил глаз. Повелительным шепотом он приказал мне моргать, не поддаваться испугу и не потакать себе (не индульгировать).

Я заметил, что если все время моргать, то глаза дона Хенаро не кажутся такими ужасающими. Сверкание его глаз сводило с ума только тогда, когда я смотрел пристально.

Он сидел на корточках на ветке долгое время. Затем, совершенно не меняя положения тела, он спрыгнул на землю и приземлился ярдах в двух от меня все в той же позе. Наблюдая последовательность его прыжка, я сознавал, что воспринял больше, чем увидел глазами. Это не был прыжок в обычном смысле. Казалось, что-то толкнуло его сзади и заставило скользить по параболической кривой. Ветка, с которой он спрыгнул, была, пожалуй, футах в ста над землей, а дерево находилось в ста пятидесяти футах от меня. Таким образом, его тело должно было описать параболу, чтобы приземлиться там, где оно это сделало. Но дон Хенаро преодолел это расстояние не за счет силы мышц. Его тело было «сдуто» с ветки на землю. В одной точке я видел подошвы его ботинок и его зад, когда его тело описывало параболу. Затем он мягко приземлился, хотя вес его разбил мягкие сухие комочки почвы и даже поднял немного пыли.

Дон Хуан засмеялся позади меня. Дон Хенаро поднялся, как ни в чем не бывало, и потянул меня за рукав рубашки, давая знать, что мы уходим.

На пути к дому дона Хенаро никто из нас не произнес ни слова. Я чувствовал себя ясно и собранно. Пару раз дон Хуан останавливался и осматривал мои глаза, пристально глядя в них. Он казался удовлетворенным. Как только мы добрались, дон Хенаро ушел за дом. День только начинался. Дон Хуан сел на пол у двери и указал на место для меня. Утомленный, я лег и выключился, как свет.

Проснулся я оттого, что дон Хуан тряс меня. Я хотел узнать, который час, но моих часов не было. Дон Хуан вынул их из кармана рубашки и вручил мне. Был час дня. Я взглянул на него. Наши глаза встретились.

– Нет, здесь не существует объяснения, – сказал он, отворачиваясь от меня. – Можно быть только свидетелем нагуаля.

Я вышел на улицу и обошел дом, разыскивая дона Хенаро. Его нигде не было. Вернувшись, я обнаружил, что дон Хуан приготовил мне завтрак. Когда я поел, он начал говорить.

– Когда имеешь дело с нагуалем, никогда не следует смотреть на него прямо, – сказал он. – Этим утром ты смотрел на него пристально, и поэтому из тебя ушли все соки. Единственный способ – смотреть на нагуаль как на обычное явление. Следует моргать, чтобы нарушить фиксацию. Наши глаза – это глаза тоналя или, точнее, – наши глаза натренированны тоналем. Поэтому тональ претендует на них. Одним из источников твоего замешательства и неудобства является то, что твой тональ не отступается от твоих глаз. В день, когда он это сделает, твой нагуаль выиграет великую битву. Ты, как и любой другой, одержим тем, чтобы приводить мир в порядок согласно правилам тоналя. Поэтому каждый раз, когда мы сталкиваемся с нагуалем, мы стараемся из всех сил, чтобы сделать свои глаза жесткими и непреклонными. Я должен воззвать к той части твоего тоналя, которая понимает эту дилемму, а ты должен сделать усилие, чтобы освободить глаза. Тут нужно убедить тональ, что есть другие миры, которые могут проходить перед теми же самыми окнами. Нагуаль показал тебе это сегодня утром. Поэтому отпусти свои глаза на свободу. Пусть они будут настоящими окнами. Глаза могут быть окнами, чтобы вглядываться в скуку или заглядывать в эту бесконечность.

Дон Хуан сделал метущее движение левой рукой, показывая на все окружающее. Глаза у него блестели, улыбка была одновременно и пугающей и обезоруживающей.

– Как я могу это сделать? – спросил я.

– Скажу тебе, что это очень просто. Может быть, я говорю так потому, что давно уже делаю это сам. Нужно только установить свое намерение как таможню. Когда находишься в мире тоналя, ты должен быть безупречным тоналем; никакого времени для иррациональной ерунды. Но в мире нагуаля ты также должен быть безупречен – никакого времени для разумной ерунды. Для воина намерение – это ворота между. Они полностью закрывается за ним, когда он выходит на тот или иной путь.

Второе, что тебе следует делать при встрече с нагуалем – время от времени менять направление взгляда, чтобы разрушить чары нагуаля. Смена положения глаз всегда облегчает ношу тоналя. Сегодня утром я заметил, что ты был исключительно уязвимым, и поэтому изменил положение твоей головы. В подобных случаях ты должен научиться делать это самостоятельно – но только для облегчения, а не для того, чтобы снова оградить себя, сохранив распорядок тоналя. Я могу дать честное слово, что ты попытаешься использовать эту технику, чтобы спрятать за ней рациональность своего тоналя, считая при этом, что спасаешь его от уничтожения. Но дело в том, никто не собирается уничтожать рациональность тоналя. Так что твой страх совсем не обоснован.

Больше мне нечего сказать тебе, кроме того, что ты должен наблюдать за каждым движением Хенаро, не истощая себя. Сейчас ты проверяешь, загружен ли твой тональ несущественными деталями. Если на твоем острове слишком много ненужных вещей, то ты не сможешь выстоять во время встречи с нагуалем.

– Что же тогда случиться со мной?

– Ты можешь умереть. Никто не способен выжить в намеренной встрече с нагуалем без длительной тренировки. Требуются годы, чтобы подготовить тональ к такой встрече. Сталкиваясь лицом к лицу с нагуалем, обычный человек обычно умирает от шока. Цель тренировки воина вовсе не в обучении колдовству, а в том, чтобы научить тональ не отвлекаться на ерунду. Это очень трудное достижение. Воин, еще до того, как он даже задумает быть свидетелем нагуаля, должен научиться быть безупречным и совершенно пустым.

Возьмем твой случай. Тебе следует перестать рассчитывать. То, что ты делал этим утром, было абсурдом. Ты называешь это объяснениями. Я называю это бесплодной и назойливой настойчивостью тоналя удерживать все под своим контролем. Когда ему это не удается, наступает момент замешательства, и тогда тональ открывается смерти. Что за самодовольный глупец[19]! Он скорее готов убить самого себя, чем уступить контроль, и, тем не менее, мы очень немного можем сделать, чтобы изменить такое положение вещей.

– А ты сам как изменил это?

– Остров тоналя должен быть тщательно выметен и содержаться в чистоте. Это единственная альтернатива, которая есть у воина. Чистый остров не оказывает сопротивления. Это как если бы там ничего не было.

Он обошел вокруг дома и уселся на большой гладкий камень. Оттуда можно было заглянуть в глубокий овраг. Он сделал мне знак сесть рядом.

– Не можешь ли ты мне сказать, дон Хуан, что мы еще собираемся делать сегодня? – спросил я.

– Мы ничего не собираемся делать. То есть, мы с тобой будем только свидетелями. Твой бенефактор – Хенаро.

Я подумал, что недопонял из-за своего поспешного записывания. На начальных ступенях моего ученичества дон Хуан ввел термин «бенефактор». Мне всегда казалось, что сам он и был моим бенефактором.

Дон Хуан молча смотрел на меня. Я сделал быструю прикидку и заключил, что дон Хенаро является для меня чем-то вроде звезды-исполнителя для таких случаев. Дон Хуан усмехнулся, как бы читая мои мысли.

– Хенаро – твой бенефактор, – повторил он.

– Но разве не ты? – спросил я отчаянным голосом.

– Я тот, кто помогает тебе подмести твой остров тональ, – сказал он. – У Хенаро есть два ученика – Паблито и Нестор. Он помогает им подметать остров. Но я буду показывать им нагуаль. Я буду их бенефактором. Хенаро только их учитель. В этих делах можно или говорить, или действовать. Нельзя делать и то и другое с одним и тем же человеком. Берешь или остров тональ, или нагуаль. В случае с тобой я должен работать с твоим тоналем.

По мере того, как дон Хуан это говорил, я почувствовал такой ужас, что мне чуть не стало плохо. Я боялся, что он собирается оставить меня с доном Хенаро, а для меня ничего не могло быть хуже этого.

Дон Хуан смеялся до слез, когда я высказал ему свои страхи.

– То же самое происходит и с Паблито, – сказал он. – Ему становится плохо от одного взгляда на меня. Однажды он пришел в отсутствие Хенаро. В домебыл только я один, и когда Паблито увидел у двери мое сомбреро, то его тональ был настолько испуган, что он попросту наложил в штаны.

Я легко мог понять чувства Паблито. При более тщательном рассмотрении я вынужден был признать, чтодон Хуан был устрашающим. Я научился, однако, чувствовать себя с ним удобно. В его присутствии я испытывал чувство близости, рожденной нашей долгой с ним связью.

– Я не собираюсь оставлять тебя с Хенаро, – сказал он, все еще смеясь. – Я тот, кто заботится о твоем тонале. Без него ты мертв.

– Каждый ли ученик имеет учителя и бенефактора? – спросил я, чтобы унять свое беспокойство.

– Нет, но некоторые имеют.

– Почему только некоторые?

– Когда обычный человек готов, сила предоставляет ему учителя, и он становится учеником. Когда ученик готов, сила предоставляет ему бенефактора, и он становится магом.

– Что делает человека готовым к тому, чтобы сила предоставила ему учителя?

– Никто не знает этого. Мы только люди. Некоторые из нас – люди, научившиеся видеть и использовать нагуаль, но никакие наши достижения не помогут раскрыть нам планов силы. Поэтому не у каждого ученика есть бенефактор. Сила решает это.

Я спросил его, был ли у него самого и учитель, и бенефактор, и впервые за тринадцать лет он открыто заговорил о них. Он сказал, что как его учитель, так и его бенефактор были из Центральной Мексики. Я всегда считал, что любая информация о доне Хуане будет ценной для моих антропологических исследований. Но в момент его откровения это как-то не имело значения.

Дон Хуан взглянул на меня, как мне показалось, участливо. Затем он резко сменил тему и попросил подробно рассказать ему о моих утренних переживаниях.

– Внезапный испуг всегда сжимает тональ, – сказал он, комментируя мое описание того, что я ощутил от вопля дона Хенаро. – Проблема здесь в том, чтобы не позволить тоналю сжаться в ничто[20]. Серьезный вопрос для воина – знать в точности, когда позволить своему тоналю сжаться, а когда остановить его. Это великое искусство. Воин должен бороться, как демон, для того чтобы сжать свой тональ. Но в тот самый момент, когда его тональ сжимается, воин должен повернуть всю эту битву и направить ее на прекращение сжатия.

– Но, делая это, разве он не возвращается назад к первоначальному состоянию? – спросил я.

– Нет, после того, как тональ сжимается, воин закрывает ворота с другой стороны. До тех пор, пока его тональ не оспаривается, и его глаза настроены только на мир тоналя, воин с безопасной стороны ограды. Он на знакомой почве и знает все законы. Но когда тональ сжимается – он на ветреной стороне, и это отверстие должно быть накрепко закрыто немедленно, иначе он будет унесен прочь. И это не просто способ говорить. За воротами глаз тоналя бушует ветер, я имею в виду реальный ветер. Ветер, который может унести твою жизнь. Это не метафора. Фактически, это тот ветер, который несет все живые существа на земле. Несколько лет назад я познакомил тебя с этим ветром. Однако ты воспринял это как шутку.

Он напоминал о том времени, когда он взял меня в горы и объяснил мне некоторые особенности ветра. Однако я никогда не думал, что это была шутка.

– Не имеет значения, воспринял ты это всерьез, или нет, – сказал он, выслушав мои протесты. – Как закон, тональ должен защищать себя любой ценой всякий раз, когда ему угрожают; поэтому не важно, как именно реагирует тональ, защищая себя. Важно лишь, чтобы тональ воина был знаком с другими возможностями. Поэтому учитель здесь направляет свои усилия на общий вес этих возможностей. Именно вес этих новых возможностей помогает сжать тональ. Точно так же этот вес помогает остановить тональ, чтобы он не сжался совсем в ничто.

Он сделал мне знак продолжить пересказ утренних событий и прервал меня, когда я подошел к тому, как дон Хенаро скользил взад и вперед между стволом дерева и веткой.

– Нагуаль может выполнять необычные вещи, – сказал он. – Вещи, которые кажутся невозможными,немыслимыми для тоналя. Но что удивительнее всего – человек, который их выполняет, не знает, как он это делает. Иными словами, Хенаро не знает, как эти вещи происходят. Он знает только, что делает их. Секрет мага в том, что он знает, как добраться до нагуаля, но когда он туда попадает, то его догадки относительно происходящего там ничуть не лучше твоих собственных.

– Но что чувствуешь, когда делаешь все это?

– Чувствуешь, как будто что-то делаешь.

– Чувствует ли дон Хенаро, что он ходит по стволу дерева?

Дон Хуан секунду осмотрел на меня, а затем отвернулся.

– Нет, – сказал он громким шепотом. – Не в том смысле, как ты это понимаешь.

Больше он ничего не сказал. Я буквально затаил дыхание, ожидая его объяснений. Наконец, я спросил:

– Что же он чувствует?

– Я не могу сказать тебе, и не потому, что это – его личное дело, а потому что нет способа описать это.

– Ну, пожалуйста, – уговаривал я его. – Нет ничего такого, чего нельзя было бы объяснить словами. Я уверен, что даже если и невозможно описать что-то прямо, то всегда можно хоть как-то намекнуть на это.

Дон Хуан рассмеялся. Его смех был дружеским и добрым. Однако в нем был оттенок насмешки и какой-то явный подвох.

– Я должен сменить тему, – сказал он. – Удовлетворись тем, что нагуаль был нацелен на тебя утром. Что бы Хенаро ни делал, это была смесь его и тебя. Его нагуаль был затронут твоим тоналем.

Я продолжал свои попытки.

– Когда ты показываешь твой нагуаль Паблито, что ты чувствуешь?

– Я не могу тебе этого объяснить, – сказал он тихо. – И не потому, что не хочу, – просто потому, что мой тональ там останавливается.

Я не хотел больше нажимать на него. Некоторое время мы молчали, а затем он снова заговорил.

– Можно сказать, что воин учится настраивать свою волю, направлять ее с точностью иголки, фокусировать ее, где захочет. Как если бы его воля, которая выходит из средней части тела, была единственным светящимся волокном. Волокном, которое он может направить в любое вообразимое место. Эта волокно – дорога к нагуалю. Можно сказать также, что воин погружается в нагуаль с помощью этого единственного волокна. Как только он погрузился, способ выражения нагуаля – дело его личного темперамента. Если воин забавен, то его нагуаль забавен. Если он мрачен, то его нагуаль мрачен. Если он зол, его нагуаль зол.

Хенаро всегда смешит меня до упаду, потому что он – одно из самых приятных живых существ. Я никогда не знаю, с чем он приходит. Для меня это – абсолютная сущность магии. Хенаро настолько текучий воин, что малейшее фокусирование его воли заставляет его нагуаль действовать невероятным образом.

– А сам ты видел, что именно делал дон Хенаро?

– Нет, я просто знал, так как видел, что его нагуаль находился на деревьях. Оставшееся шоу было для тебя одного.

– То есть, ты хочешь сказать, что, как и в случае с базаром, тебя со мной не было?

– Похоже на это. Когда человек встречается лицом к лицу с нагуалем, он всегда должен быть с ним один на один. Я был поблизости, но только для того, чтобы защитить твой тональ. Это моя обязанность.

Дон Хуан сказал, что мой нагуаль едва не разлетелся на куски, когда дон Хенаро спустился с дерева. Это произошло не потому, что нагуаль сам по себе опасен, а потому, что мой тональ индульгировал в своем замешательстве. Одна из целей тренировки воина заключается в том, чтобы урезать замешательство тоналя, пока он не станет настолько текучим, что сможет принять все, не принимая ничего.

Когда я описал прыжки дона Хенаро на дерево и обратно, дон Хуан сказал, что крик воина является одним из важнейших моментов магии и что дон Хенаро был способен фокусировать свой крик, используя его как средство для перемещения.

– Ты прав, – сказал он. – Хенаро был частично притянут своим криком и частично деревом. С твоей стороны это было настоящим видением подлинной картины нагуаля. Воля Хенаро сфокусировалась в этом крике, а его личное прикосновение заставило дерево притянуть нагуаль. Линии протянулись в обе стороны – от Хенаро к дереву и от дерева к Хенаро. Когда Хенаро спрыгнул с дерева, ты должен был увидеть, что вначале он сфокусировался на участке земли перед тобой, а потом дерево толкнуло его. Но толчок этот был лишь кажущимся. В сущности, это было больше похоже на освобождение от дерева. Дерево отпустило нагуаль, и он вернулся обратно в мир тоналя, на то место, где он сфокусировался. Когда Хенаро спустился с дерева во второй раз, твой тональ был уже не настолько потрясен. Ты индульгировал меньше, и поэтому не потерял столько энергии, как в первый раз.

Около четырех часов дня дон Хуан прервал нашу беседу.

– Мы идем назад к эвкалиптам. Нагуаль ждет нас там, – сказал он.

– Не рискуем ли мы, что нас увидят люди? – спросил я.

– Нет, нагуаль все держит взвешенным, – ответил он.

6


3055048039880660.html
3055146256948474.html
    PR.RU™